Category: общество

Кто здесь?

Здравствуйте. Меня зовут Александр и я - поэт. И прозаик.

Только не спрашивайте, про каких заек.

Здесь, в этом журнале будут записи о моём литератруном творчестве, о политике и мои стихи.

В активе у меня множество написанных стихов и два больших романа в жанре фантастики.

Свой путь в большую литературу я буду освещать здесь же. Если вы желаете проследить мой путь от саксофона до ножа от графомана до бестселлера - то заходите на огонёк.
🔥🔥🔥

Если вы сами пробиваете путь в мир писательства или вам просто интересно, как становятся писателями - то, как говорится, welкам ©!

Не забывайте посещать мой сайт www.александр-быкадоров.рф .

Я в соцсетях:
Личная страница ВК: www.vk.com/bycadorov
Группа в ВК: www.vk.com/bykadorov_poet
Личная страница ОК: https://www.ok.ru/profile/160296307924
Группа в ОК: https://www.ok.ru/bykadorovpoet
Инстаграм: https://www.instagram.com/alex_crazy_red_bull/
Фейсбук https://www.facebook.com/alexcrazyredbull
Страница на Фейсбуке: https://www.facebook.com/bykadorovpoet/
promo sashabycador january 20, 2017 15:44 7
Buy for 10 tokens
​* * * Над Донецком сегодня снег Мягко стелит от края до края. А в Луганске сегодня нет - Только ветер поёт завывая. Но не шепчет погода, увы... Хоть и тихо сегодня в окопах, Ветер смерти ласкает листы И дозорный стоит одиноко. И затишье, ты только тронь, Превратиться в пучину шторма, И помчится…

Армагед-дом



Ну, что такое постапокалиптика – мы все с вами знаем. А вот как живётся людям внутри самого апокалипсиса? Об этом книг мало. И как живётся людям в мире где апокалипсис случается каждые двадцать лет? Что делать, если твоя жизнь – это постоянная гонка на выживание? Марина и Сергей Дьяченко отвечают на этот вопрос, придумывая уникальный мир с незаезженной темой.

Единственное, чего я так и не понял: имеем ли мы дело с альтернативной Землёй, где апокалипсисы случаются каждые двадцать лет начиная с древности, или это прогресс настолько затормозился, что более тысячи лет мир топчется на техническом уровне конца двадцатого века? Почему я задаю себе этот вопрос? Да всё с тех же позиций исторического материализма. В книге, как я понял, главенствует капитализм с большими социальными гарантиями, но даже в таком варианте он не способен на мобилизационный рывок, тем более каждый двадцать лет. Ну и выборы в книге обставлены так, как они происходят именно в буржуазной среде: с большой театрализованной избирательной кампанией, на которую требуются немалые деньги. В этих случаях всегда следует задать вопрос: за чей счёт банкет? И неужели у отставного генерала есть такие бабки? И неужели Стужа действительно сократит условленное время, даже пренебрегая покровителями, оплатившими победу на выборах? Уж они-то должны попасть в списки в первую очередь. Почему об этом не догадался никто, даже такой прозорливый Рысюк?

Если уж касаться самого установленного времени, то я так понимаю, никто не доказал достаточности временного промежутка для входа в ворота для всех людей. Теория Зарудного оказалось лишь гипотезой без подтверждения? Если так, то само по себе установленное время – жесточайшая необходимость, без которой многоразовые мобилизационные рывки невозможны. Да, следует признать: при капитализме в стадии империализма, уже несущем внутри себя огромную социальную несправедливость, установленное время будет ещё больше разжигать социальную вражду. И если мы действительно имеем дело с застопорившемся на тысячу лет прогрессе, то неужели всю эту тысячу лет люди будут терпеть эксплуатацию хозяев средств производства? Но даже и в этом случае, если теория Зарудного окажется неверной, без установленного времени не обойтись.

Но книга полна не только социальным устройством. «Армагед-дом» – это роман о людях. И любую книгу нужно всегда писать о людях, даже фантастику – ради бластеров и звездолётов она будет хороша лишь неофитам. Что и говорить: Дьяченко смогли описать подростковую любовь ни разу не употребив искомое слово на букву «Л»… Да и дело не только в любви: меткими, ёмкими фразами, точными, но не энциклопедическими определениями, они детально прорисовывают картину мироустройства, взаимоотношений, личностей героев, их характеров, и даже – широкими мазками – почти готовый синдром Иокасты у главной героини. Погружение в книгу было практическим полным, с «тридэ»-эффектом: морские сцены я читал как раз на пляже, и в то же время, в силу некоторых причин, испытывал те же чувства, что и Ярослав Зарудный. Ну и порадовал, конечно, писатель Великов, в чьей фамилии мне хочется поставить ударение на первый слог – а ведь я сам, чего греха таить, испытываю весьма нежные чувства к тому виду транспорта, который заставляет так сделать.

Большего об этой книге сказать вряд ли можно. Её просто надо прочитать – и насладиться мастерством авторов, описавших мир, где конец света – такая же обыденность, как обед, ужин или делёжка власти финансовыми кланами.

https://александр-быкадоров.рф/армагед-дом/

Смерть современных героев



Собственно, современных героев нет – об этом и речь.

Все герои умерли давно – когда в их подростковый мир хлынула культурная глобализованная масса. Даже не так… Масскульт современности – с её акцентом на бесконечное потребление, с обилием наркоты, выпивки и табака. И Венеция, этот образчик старой, классической культуры для таких персонажей выглядит как «гнилой писсуар» – это тонкая метафора не сразу бросается в глаза, её надо понять, проанализировать. Стремления к великому попраны окурками джойнтов, дорожками кокаина, бутылками алкоголя, желанием пожрать, укрыться потеплее, да тиснуть люстру из муранского стекла.

Лимонов – классный метафорист. Вот сталкиваются: старушка Европа, вроде бы и молодящаяся, но уже с отвисшими грудями, женщина не первой свежести, с букетом аутоиммунных заболеваний, прокуренная, пронюханная, пропитая; молодость Латинской Америки, с её напыщенным желанием казаться мачо, но всегда – без гроша в кармане; строгая лаконичность и прагматичность США – и всё это замешивается на вечном празднике беззаботности, прожигании денег и вечном сексе втроём. Удовольствие ради удовольствия.

Лимонов – классный стилист. Он может точной и неожиданной метафорой дать картину, показать обстоятельства эпизода. Там, где иному писателю потребуется абзац или два, Эдуард Вениаминович использует одно предложение. Но иногда он увлекается, особенно это чувствуется в постельных сценах, когда метафоры изобилуют вместо действия, текст становится приторным, а сцена – несколько смешной. Здесь он прибегает к ненормативной лексике, впрочем, не так уж часто, чтоб текст казался отвратительным, но всё же портит первоначальное впечатление. Однако это не сильный минус.

И смерть здесь – не только метафора, но и прямое указание на обстоятельства. Смерть – как лаконичный итог всего…

https://александр-быкадоров.рф/смерть-современных-героев/

Дважды два равно пяти



С тех пор, как я коснулся ефремовского «Часа быка», антиутопия в моём представлении являлась чем-то научно выверенным, хотя бы с точки зрения логики и законов исторического развития. Но как выяснилось, цель антиутопии – запугать читателя и не дать ему альтернатив. Вот и Джордж Оруэлл занимается абсолютно тем же.

Но обо всём по порядку.

Книга с самого начала погружает в какую-то беспросветную тьму и мерзость. Автор прекрасно работает с образами, во всяком случае в первых двух третях книги, и раскалённым клеймом вписывает их в самую душу читателя. Что здесь сказать? Пока Оруэлл не коснулся главного – социально-экономического устройства, текст погружает в ужас мира, где строям ходят на работу, строем надевают одинаковое, и в метафорическом смысле, но тоже строем – занимаются сексом.

В одном месте Оруэлл действительно предугадывает будущее, вот фраза: «Один очень хороший [фильм] где-то в Средиземном море бомбят судно с беженцами». В другом месте он походя декларирует зависимость языка и сознания друг от друга: «Новояз — это ангсоц, ангсоц — это новояз…». Ну и… Хорошие моменты романа на этом заканчиваются.

Что характерно, главному герою вряд ли можно посочувствовать. Он почему-то с самого начала вызывает отвращение: сгорбленный государственной репрессионной машиной, весь больной и кривой, думает о людях мерзопакостно, а в эпизоде, где Уинстон рассказывает о том, как воровал еду у матери и сестры, я испытываю практически испанский стыд. Может быть, так и должно быть? Но зачем мне герой, которому не хочется сопереживать, зачем мне герой, который сломлен и раздавлен ещё до того, как начался репрессивный процесс? Ему не хочется сочувствовать, хочется, чтоб он отлез в сторону и не вонял.

А с некоторого момента я вообще перестаю верить в написанное. Начиная с любви Джулии и Уинстона. Это шпионская страсть – вообще какая-то сказочка для подростков. Как можно влюбится в незнакомого человека с первого взгляда? Ну, в пубертатном периоде – наверное можно, когда гормональный фон запределен. Но почему протагонист верит Джулии просто так, если буквально три минуты назад подозревал её в работе на полицию мыслей? Кстати, ещё есть люди, уверенные, что она на неё не работала – ведь герой видит как её избивают лишь мельком, краем глаза, а там можно устроить и небольшой спектакль? Вы ещё продолжаете так думать? Да и эта встреча с О’Брайеном, начавшаяся с игры в гляделки тоже, знаете ли, белыми нитками шита. Оруэллу надо чтоб антагонист завербовал любовничков – и он вербует. Насколько это правдоподобно – неважно, я сомневаться начал ещё в момент произнесения Уинстоном этой вычурной клятвы, где он заранее признаётся в деяниях, на могущество самой Партии не влияющие. Да там вообще всё угадывается ещё до того, как произойдёт – и работа О’Брайена на министерство любви, и работа старьёвщика на полицию мыслей. Собственно, как и то, что кричащая в экран девушка в синем комбинезоне станет любовницей Уинстона. А уж «стирание»… глупей ничего не видел. Можно изменить газету в библиотеке, но как ты изменишь подшивку газеты у кого-либо дома? Как ты вытравишь что-либо из памяти людей? Ну, с этим всё просто – автору надо, что никто ничего не помнил, значит так и будет. Будет помнить только Уинстон. Хотя, нет, может они и помнят, но переговариваться нельзя – везде же телекраны. Нет ни одного уголка, ни одного местечка по всей Океании, где бы он не стоял. Наверное, в сортире тоже стоят. Только Уинстону повезло – у него дома закуток есть, где эта тарелка ничего не видит. Ни у кого нет, а у него есть. Закуток с роялем в кустах… ой, со столом и дневником, простите. Да собственно, это не один рояль, тут по сути весь сюжет состоит из роялей разной степени нелогичности, и уж особенно «рояльно» выпирает этот телекран за разбившейся картиной в любовном гнёздышке.

Оруэлл вообще здесь технически странен. Где-то он мастер стиля, а где-то профан. Вот – комната сто один. Она так и будет везде «сто один», нигде её не назовут сто первой или «один ноль один». Доходит до абсурда: от фразы «сто один» рябит в глазах, но с этим ничего не сделано – ни Оруэллом, ни переводчиком. Да и она не становится страшной. Я, как читатель, не верю в страх героя перед крысами – он лишь мельком называется один раз, а второй – уже в самой комнате. И да, почему он выкрикивает имя Джулии? Как он к этому пришёл? Почему? И почему я должен верить этому эпизоду? И уж особенно криво потом смотрится эпизод, где он признаётся ей в непредательстве. Моя логика в этом случае отказывается работать, а протагонисту хочется выстрелить дуплетом прямо в лицо – чтоб не мучился.

Ну и если говорить о социально-экономической модели Океании, то здесь Оруэлл тоже не прав. И тут нельзя сказать, что автор оперирует в вымышленном мире. Сам он говорил, что хочет написать книгу, в которой продолжит идею о преданной революции, и если учесть, за тридцать лет до написания книги началась совершенно конкретная революция, валом переворотов, путчей и войн прокатившаяся по Европе, то логика подсказывает: Оруэлл говорит о социалистической революции. Но стоит ли говорить, что во всей своей книге он политически неграмотен? Ну а на тех, кто с историческим материализмом незнаком совсем это, конечно, производит впечатление. Но есть подозрение, что Оруэлл где-то наглотался позитивистской пропаганды.

Прежде всего здесь стоит упомянуть: социализм не ведёт завоевательных войн. Ни для отвлечения средств из экономики, ни для отвлечения идеи. Такой богатой и обширной стране, расположенной на двух континентах незачем вести битву – она может развиваться самостоятельно, а если мы учтём, что империализм в стране побеждён, значит прибавочная стоимость распределяется в обществе. Нет нужды в новых рынках сбыта и территориях с ресурсами.

Внутриполитическое устройство тоже нелогично. Опора на пролов, которую декларирует фрондирующий Уинстон, должна строится на их экономических потребностях, но они не показаны. Есть ли нужда у широких народных масс идти на конфронтацию с правительством, если каждый представитель пролетариата обеспечен достойным трудом, достойной оплатой, жильём, образованием и медициной? Оруэлл лишь предполагает, что пролы могут восстать, но есть ли у них в этом нужда? Для меня это остаётся загадкой – в книге данная тема не раскрыта. В этой книге главное – это интеллигентские потуги противостоять режиму, но где-то мы это уже видели, не находите?

И отсюда вся эта репрессивная машина выглядит крайне протезно. Зачем она нужна – в таком масштабе и такими методами? Если мы говорим, что социализм наступил, что пролетариям не нужен бунт, зачем это всё? Я, как и главгерой, повторяю: я понимаю, как, я не понимаю зачем. Зачем пытать, если в дело пришьют всё что нужно, а суда и вовсе не будет? «Признание было формальностью, но пытки — настоящими» – пишет Оруэлл. «– Будет так, как если бы вы никогда не жили на свете. – Зачем тогда трудиться, пытать меня?» – ещё одна цитата. Автор отвечает нам, читателям, такой фразой: «Партия стремится к власти исключительно ради неё самой» – и в этот момент мне хочется закрыть ладонью глаза. Власть – это всегда инструмент, а инструменты, как известно, не существуют ради самих себя. Вот и получается, что этот вымышленный мир снабжён маниакальной тягой к власти сразу огромной массы партийцев, что само по себе бред, отсюда следует «маленькая победоносная война», и из этих двух – огромная пыточная машина размером во всю страну. Бред сидит на бреде и погоняет бредом, а нам преподносят эту книгу как образец антиутопии.

Многие левые полагают, что Оруэлл описывал существующее положение вещей в Англии, описывал капитализм. Многие правые полагают, что в данной книге – истинное будущее социализма. Я же вот как скажу: в «1984» намешано отовсюду и понемногу, и в результате рядом существует то, что существовать рядом не может. Это не капитализм и не социализм, это клюквенное представление о социализме, укоренившееся в сознании многих, и раз за разом транслируемое в произведениях авторов, преимущественно – в кино. Мне возразят и скажут, а как же, мол, тридцатые в СССР? Ну таки я вам отвечу, что репрессии – всего лишь одна из стадий развития общества, и об этом писал Маркс ещё до создания «Капитала» (http://www.psylib.org.ua/books/marxk01/txt07.htm), и при этом никогда нельзя забывать, что многие объективные обстоятельства зависели тогда не от большевиков, а от внешнего агрессора, которого, как известно, не было. Для некоторых вообще открытие, что любая социально-экономическая формация внутри себя проходит разные стадии развития – и феодализм, и капитализм, и социализм, как ни странно.

Я делаю такой вывод: роман распиарен, и распиарен за счёт того, что наводит изжоги. В целом же – обычная клюквенная в страшилка, далёкая от логики и реальности, и наверняка из-за этого многими любимая. Особо упоротые, конечно, могут использовать художественные произведения, и в том числе «1984», как доказательства чего-то в истории, но для этого нужно быть совсем долбанутым об калитку. Пока я читал – постоянно хотелось вымыть руки, словно я опустил их в чан с коричневой вонючей жижей.

И это ощущение не покидает меня до сих пор…





https://александр-быкадоров.рф/дважды-два-равно-пяти/

Соцопрос



Пока тут все обсуждают Путина-Шмутина и его кривую линию, со мной происходит нечто более интересное.

Вчера позвонили из какой-то организации и среди меня начали проводить соцопрос — об отношении к политическим репрессиям.

Всегда поражала крайняя ненаучность и идеалистичность задаваемых вопросов. Отвечать предлагалось «не в соответствии с законом», а на основе личных убеждений. Ну это ещё полбеды, но вот выдернутость из контекста почти всех предлагаемых ситуаций и отсутствие варианта «Затрудняюсь ответить» меня поразили сильно.

Ну вот например. Нужно ли на обелиске в память жертв репрессий, высечь имена не только осуждённых гражданских, но и чекистов, их посадивших, но репрессированных в последствии? Хех, а высекать будем и бандитов, севших по 58й? Понятно, что были невинно осуждённые и чрезмерно много, но ведь были и реальные вредители — всех высекать? А репрессированные чекисты — среди них были и те, кто сфабриковал, но были и те, против кого сфабриковали. Ну, как тут отвечать?

А вот ещё: некий молодой человек узнал, что его деда расстрелял без суда и следствия дед его друга. Нужно ли об этом рассказывать другу? Мало того, что контекст ответа лежит в настоящем, и зависит от отношений внуков, характеров и политических убеждений, так ещё и лежит в прошлом. Что значит «без суда и следствия»? При попытке к бегству? При задержании? Действительно незаконно? Сел ли тот дед, если это было незаконно? Или «без суда и следствия» — это по приговору «тройки»? Я просто хочу напомнить, что в отличие от идеалистического представления, где закон — это нечто непреложное и гуманистическое, в материальном мире «закон» значит «возведённая в абсолют и документально оформленная воля правящего класса», и согласно этому определению «тройки» как раз были законны.

Или вот тоже перл. Нужно ли отношение к репрессиям устанавливать на основе воли государства, или согласиться с историками, утверждающим, что каждый имеет право на собственное мнение? Как можно ответить на неверный вопрос, где в качестве ответа есть два неверных варианта? Историки-то может и считают, что каждый имеет право на мнение, но публично высказаться можно только в строго научном ключе, если ты не Резун и не Панасенков, конечно. А волю государства мы видим и так: всех чешут под одну гребёнку, а самым главным чекистом-упырём почему-то является тот, кто эту кровавую кашу остановил.

Ну а в конце меня добили вопросом: является ли признание католической церковью покаяние за инквизицию слабостью церкви или её возрождением? Как бы наводящими вопросами заставляя нас задуматься и переосмыслить исторические факты.

Теперь даже и не знаю, что там в моей анкете — позволяет ли софтина интервьюера пропустить пустые графы в ответах, или что-то натыкали за меня: ведь я действительно не знал, что отвечать и отказывался от обоих вариантов.

Так что ждите скоро новую идеалистическую брехню от Левада-центра или кого-то похожего. Такие дела.

https://александр-быкадоров.рф/соцопрос/